ПРОЛОГ. Ничто, которое я знал с шести лет

Сначала — кто я такой

Меня зовут Константин Шель. Мне тридцать четыре года, и буквально на днях я узнал, что стану папой.

Наверное, поэтому мне и захотелось написать эту книгу именно сейчас — и написать её лично.

Сразу предупреждаю: первая часть будет довольно личной. Если тебе такое не нравится — открывай оглавление, выбирай нужную главу, подход или метод продаж, и сразу смотри историю, кейс и то, как я это делал на практике. Книга собрана так, что её можно читать с любого места.

Всем остальным — давай знакомиться.

Омск

Я родом из Омска. Это город на границе с Казахстаном — плоский, промышленный, зимой белый, а летом коротко зелёный.

Зимой у нас минус двадцать восемь, минус тридцать, минус тридцать четыре. Это нормальная погода, о ней не говорят как о катастрофе — в неё просто одеваются. Хрустящий снег под ногами, звонкий, как будто наступаешь на сахар. Обжигающий холодом воздух при вдохе — он колет где-то внутри носа, и через пару шагов перестаёшь это замечать. Лето короткое: уже в середине августа становится прохладно, а первого сентября многие приходят в школу в шапках. Если повезёт с солнцем — можно и без шапок, это уже роскошь.

Восьмой год я живу в эмиграции. Уехал в 2018-м, и с тех пор в моей жизни поменялось почти всё — страна, языки вокруг, климат, круг общения, представление о том, что вообще возможно.

Но начну не с отъезда и не с холода. Начну с ванной, в тёплой квартире, за много лет до всего этого.

Первое ничто

На дворе 1998 год. Мне шесть, брату Диме — три. Мы в чугунной ванне.

Ныряем и замеряем, кто дольше просидит под водой.

Я выигрывал всегда. И у меня был секрет.

Я заметил: когда я под водой ни о чём не думаю, кислорода тратится меньше — и я остаюсь там дольше. Так я и ставил один рекорд за другим.

Я до сих пор это помню в деталях, будто это было вчера.

Тяжёлая холодная чугунная стенка под затылком. Вода сомкнулась над лицом, и звуки квартиры разом отрезало — остался только глухой, плотный гул, будто уши заткнули ватой. Сквозь этот гул пробивается один-единственный звук: моё сердце. Медленно. Ровно. Толчок — пауза — толчок.

Где-то рядом ворочается и барахтается Дима: я слышу и чувствую воду, которую поднимает его возня, — она толкается в бок мелкой дрожащей волной. А моё тело неподвижно. Ни одного лишнего движения — я лежу на дне ванны, как будто меня выключили.

Я открываю глаза. Вода мутная, чуть желтоватая от старого чугуна, и сквозь эту муть я смотрю на свои руки — они кажутся чужими, будто принадлежат кому-то другому, кто лежит здесь вместо меня.

И я нахожусь в полном ничто.

От этой чугунной ванны до дня, когда я впервые увижу это же состояние на графике энцефалографа, пройдёт двадцать пять лет.

Тогда я, конечно, не понимал, что это за состояние и как оно называется. Но оно мне очень нравилось. От пребывания в нём шло спокойствие.

А спокойствие мне было нужно, потому что детство у меня было довольно стрессовым.

Думаю, миллениалы поймут, о чём я. Наши родители — поздние бумеры, у которых у самих были во многом безответственные родители. И на ребёнка часто перекладывали взрослые проблемы и взрослую ответственность. Для детской психики это не проходит бесследно.

Так что ныряние было для меня не игрой. Оно было отдыхом.

Окно

То же самое я делал и на суше, просто не знал, что делаю.

Класс, доска, чей-то голос впереди — размеренный, монотонный, про то, что было бы важно, если бы я его слушал. А я смотрю в окно. За стеклом ничего особенного: школьный двор, серое небо, ветка без листьев покачивается на ветру. Но в какой-то момент картинка перестаёт быть картинкой, которую я разглядываю, и голос учителя отходит на второй план, превращается в такой же фон, как гул за стеклом ванны когда-то. Я просто есть — и смотрю.

Ловил себя на том, что ни о чём не думаю. Причём осознанно: я замечал это и мог в этом оставаться.

Тогда я считал, что это признак дурака. Залипание. Что-то неправильное, чего надо стыдиться.

Но мне это нравилось, и я этим пользовался. На неинтересных уроках мог просидеть так часами — сорок минут проходили на одном дыхании.

Я тогда не знал слов, но по факту я тренировал присутствие: восприятие того, что происходит вокруг.

И вот что важно, потому что дальше в книге это станет ключевым различением. Если мне в этот момент задавали вопрос — любой, о чём угодно, — я тут же отвечал и реагировал, поворачивал голову, встречался взглядом с учителем. Это не был отлёт, из которого выныриваешь с «а? что? где я?». Я был там весь, просто ничего не крутилось внутри.

Я узнаю, что у этого состояния есть название, показатели на приборе и протокол передачи. Что его можно включать по команде. И что за него платят деньги.

Но всё это будет сильно потом. А пока мне лет двенадцать, я сижу у окна, смотрю на голую ветку и считаю себя немного дураком.

Первый метод в моей жизни

Лет в шестнадцать-семнадцать я столкнулся с тем, что по сути было НЛП — только сегментированным под общение с девушками: как вызывать нужные чувства, эмоции, ассоциации с собой, которые ведут к близости.

Мне, парню в шестнадцать, это было интересно понятно почему. Но зацепило меня другое.

Я впервые понял, что есть что-то, что оказывает влияние на другого человека — и это можно превратить в метод, дающий результат.

И когда я испытал этот метод на себе — чётко, пошагово, с практикой, — я увидел, что меняется не только настроение. Менялось состояние. Менялось восприятие. Менялся сам сюжет моей жизни: у меня появились женщины, и в количестве, которого до этого не было.

К девятнадцати я уже обучал других. У меня было одно из крупных сообществ того времени — самоучки, которые своими историями разрывали тематические блоги.

Мне было девятнадцать, и я впервые продавал метод. Правда, ещё не тот.

Журналистика: как устроена подача

Всё это время, параллельно, я получал журналистское образование — по специальности я журналист.

Нас учили, как работает информация — и, главное, как одно и то же можно подать по-разному.

Мне запомнился один разбор. Съёмочная бригада приезжает в конкретный дом, где не работает вода. Снимает. А в эфир выходит сюжет о том, что во всём Крыму плохая вода, люди травятся, воду им подвозят.

Сюжет выходит летом. И люди принимают решение ехать отдыхать не в Крым, а в Краснодар.

Один дом. Одна съёмка. Перенаправленный поток отдыхающих целого региона.

Тогда я и начал исследовать не просто влияние, а то, что именно влияет на сознание и каким образом.

Десять лет упаковки

Дальше пришёл маркетинг.

Ещё в институте я начал упаковывать: сначала видеоролики, потом лендинги, страницы, презентации для чужих бизнесов. Гайды, сторителлинги, лонгриды, вебинары.

Почти десять лет я этим активно занимался — помогал другим и упаковывал чужие проекты. И всё это время расширял одно и то же понимание: есть нечто, что действует на мозг человека, и это можно разобрать.

Примерно в двадцать три-двадцать четыре я узнал, что такое меметика. В двадцать шесть — что такое нейромаркетинг.

Так я вышел на нейротаргет. И вот отсюда начинается история, ради которой написана эта книга.

Кем я был, когда всё было хорошо

Начну не с открытия. Начну с того, что было до.

Я занимался нейротаргетом. Написал книгу — и она пошла: её рекомендовали в онлайн-курсах, её давали таргетологам и маркетологам как обязательное чтение. У меня был свой клуб. Ко мне шли на консультации. У меня были ученики.

И главное — у меня была научная методология. Не «фишки», не «сработало у меня, попробуйте у себя». Система: почему определённые стимулы достигают первичного мозга, а рациональные аргументы говорят с тем мозгом, которого в этот момент нет дома.

Состояние тогда было хорошее. Приподнятое. Я занимался любимым делом, шёл через научные подходы и методологию, и у меня было искреннее намерение: помочь человеку избавиться от мемов, которые его ограничивают.

Я говорю это подробно, потому что дальше будет падение, и без этой точки его не измерить.

Как именно я нашёл метод — отдельная история, она подробно рассказана в «Большом Взрыве Сознания». Коротко: разбирая чужие головы ради маркетинга, я наткнулся на то, что головы моих учеников уже заняты. Мемами, которые внедрял не я. Я собрал группу таргетологов, дал им всё — креативы, кампании, деньги на счетах, пошаговую инструкцию, — и наутро не была запущена ни одна реклама. Не из-за лени. Из-за фраз вроде «кто я такой, чтобы брать за это деньги».

Тогда я и начал искать не сорок антивирусов на сорок вирусов, а один общий. И дошёл до мысли, которая сначала показалась наивной: а что если в голове вообще ничего не будет? Не правильные мысли вместо неправильных — а пусто.

Так появилась лестница из семи шагов, в конце которой внутренний диалог не затихает, а прекращается.

Я прожил это на себе. Испугался, обрадовался, записал.

И отложил.

Что произошло дальше

На пике, когда всё получалось, появился продюсер.

В хорошем костюме, с бабочкой, говорящий очень уверенно. Он пообещал, что продвинет тему.

К тому моменту у меня уже был клуб по подписке — стабильные оплаты, новые люди почти каждый день. Семьдесят человек, три-пять тысяч рублей в месяц с каждого.

В этот клуб вошёл Евгений Чурка — человек, который потом сыграет роковую роль в моей жизни. Тогда об этом ничего не говорило.

Начали мы здраво. Я придумал делать музыкальные треки в честь продукта и проекта — нейросетей тогда ещё не было, поэтому каждый трек делали от текста и идеи до готовой записи вручную, людьми. После альбома записали клип.

▶

А дальше проект встал колом. Будете смеяться, но мы не смогли запустить таргет. Евгений тогда сказал, что у него забанили сорок аккаунтов.

Мы бы так и возились дальше, если бы не Андрей Калашников — по знакомству он дал выход на маркетологов компании «Юнити» и проекта «Фокус» Михаила Дашкиева. Я провёл всё сам, и ребята получили кейсы, которые потом легли как флагманские на годы вперёд.

Денег с того запуска я не увидел. Продюсер забрал всё себе — мол, заработаем со второго запуска. Второго раза, как ты уже понял, не случилось.

Семь месяцев без продаж.

Я вышел из ситуации, где хорошо зарабатывал, в ситуацию, где в партнёрстве не зарабатываю вообще. Рядом происходили какие-то вложения — сайты, трафик, что-то ещё, — а выхлопа не было никакого.

И потерял я не только эти семь месяцев. Ушли деньги. Ушёл сайт. Ушёл чат на двести человек и база в телеграме. Всё, что я собирал до этого, осталось не у меня.

А когда первый выхлоп всё-таки случился, я не получил оттуда ни копейки. Оказалось, что я ещё и должен остался.

Дальше добавилось то, что от меня не зависело совсем. В России заблокировали Instagram, Facebook-рекламу. Началась война. И к профессиональному тупику добавилось состояние, которое я до сих пор не могу разложить на составляющие: непонятно, страшно, обидно, злость. И полное непонимание, что теперь.

Мой интерес к нейротаргету угасал. Я говорил себе, что нормально — след я оставил хороший, книга живёт, люди по ней работают.

А внутри было другое.

Уход

Я принял решение уйти из онлайна полностью.

Перестал проявляться в социальных сетях. Перестал делать онлайн-продукты. Перестал обучать. Перестал вести за собой.

Просто исчез.

Старые ученики продолжали писать: «Костя, проведи нам что-нибудь». Месяц за месяцем. Я не отвечал.

Я жил в Грузии и переключился на офлайн. И вот что интересно: внешне это выглядело как активная, живая жизнь.

Я собирал русскоговорящее сообщество. Знакомил людей. Делал нетворкинги, мероприятия, выезды, туры, мастермайнды, семинары, лекции, тренинги. Проводил вечеринки. Сообщество раскрутилось настолько, что однажды я сделал семь тысяч долларов за полмесяца на аренде квартир — просто потому, что у меня были люди и репутация.

Со стороны — человек в порядке.

Изнутри — я делал это, потому что это просто было. Не потому, что хотел. Не потому, что видел смысл. Оно было под рукой, оно приносило деньги, я это делал.

А на вопрос, чем я на самом деле занимаюсь, ответа не было. И я не мог его найти, потому что искал его в голове.

Про тревожность

Фоном шла тревога.

Не приступами — фоном. Постоянная. Такая, из которой я не понимал, как выйти.

За те семь месяцев, что мы работали с продюсером, тело сигналило прямым текстом, раз голова слышать отказывалась. Развалился зуб. Впервые в жизни появился и страшно разболелся геморрой. Вымотало меня это настолько, что я и ушёл в офлайн — восстанавливаться.

Она была у меня давно, задолго до всей этой истории. В двадцать пять лет я пережил ночь, после которой всё встало на места: ты лежишь на кровати, в комнате тихо, объективно ты в полной безопасности — и тело переживает удушье такой силы, что не хватает воздуха. И самое страшное — понимать, что источник этого не снаружи. Это твой собственный мозг. И ты не можешь нажать стоп, потому что ты и есть та нервная система, которая тебя сейчас пытает.

Я пробовал всё. Десятки психологов. Тета-хилинг. Очищения, ритуалы, ретриты. Випассану, дзадзен. Книги по психотерапии. Расстановки.

Ничего не давало стабильного результата.

И к тридцати с чем-то у меня сформировалась спокойная, мрачная уверенность: скорее всего, я так и проживу. С этим фоном. До сорока, до пятидесяти, и с ним же уйду.

Вот что самое абсурдное во всей этой истории. Я знал, на какие рычаги нажать, чтобы человек купил. Я мог разобрать чужой мозг до винтика. Кроме одного человека — себя.

К 2023 году это дошло до пика. Я деградировал. Дело, которым я занимался, мне не нравилось. Я не получал от него ничего похожего на то, что получаю сейчас.

Я просто плыл. Выживал в неопределённости.

Разговор

А потом мы разговаривали с Сашей.

Александр Иванов. Мы дружили. Его жизнь изнутри была как сломанный телевизор, который показывает три канала одновременно, и ни один не выключается. Он засыпал с потоком мыслей и просыпался с потоком мыслей.

Мы просто сидели — ни о чём конкретном. И разговор вдруг свернул туда, где я профессионально жил последние годы: в мемы. В мыслевирусы. В то, что называют мемплексом «я» — набор мемов, из которых, как из кирпичей, собрано то, что человек считает собой. В мемное «я» — которое говорит его же голосом, но на самом деле не он.

Забрались глубоко и как-то незаметно перешли от «что это такое» к «а можно ли это вообще выключить».

И в этом разговоре он сказал фразу, которая всё запустила заново:

«Знаешь, чего я хочу больше всего? Чтобы можно было просто нажать кнопку — и всё это замолчало.»

Он сказал это без надежды. Так говорят о том, чего не бывает.

И у меня внутри щёлкнуло. Файл, отложенный три года назад, сам развернулся перед глазами.

Я сказал: сядь. Закрой глаза.

И начал проговаривать ему ту самую последовательность. Медленно, давая каждой фразе войти. Он повторял — сначала с усилием, потом всё тише, всё монотоннее.

И замолчал. Не «перестал говорить». Замолчал целиком, всем телом.

Секунд двадцать. Потом открыл глаза и задал вопрос, который изменил всё:

«А к этому можно возвращаться? Не через практику, а прямо днём? Прямо посреди разговора? Просто — раз, и тихо?»

Я не знал. Три года назад я не успел проверить.

Я закрыл глаза, нырнул внутрь — и ответ пришёл не словами. Пришёл состоянием.

Я сказал: попробуй прямо сейчас. Не закрывая глаз. Просто вспомни то, что было секунду назад.

Он замер на мгновение. И — щёлк.

Я увидел, как это произошло. По лицу, по глазам, по тому, как изменилось дыхание.

Что изменилось у меня

Но главное в этой истории — не Саша.

Главное, что я тогда попробовал метод на себе. Не как эксперимент трёхлетней давности, а как инструмент, к которому можно возвращаться.

И впервые за очень долгое время я ни разу не встретился со своей тревожностью.

Я не хочу украшать эту фразу. Она сама по себе достаточная. Фон, с которым я собирался прожить всю жизнь, — просто не включился.

Вместо него появилась уверенность. Не «я поверил в себя». Я просто знал, что буду делать дальше. И делал.

Дальше пошло само.

Я начал лучше к себе относиться и лучше себя чувствовать. Отказался от старых непонятных проектов. Отпустил сообщество, которое строил годами. Спокойно уехал из города, где прожил шесть лет, и начал жить в Батуми. Потом уехал и оттуда.

Ко мне вернулась ясность — та самая, из-за отсутствия которой я не мог ответить, чем занимаюсь.

И вернулось удовольствие от простого факта, что я что-то чувствую.

Дивиденды с той трансформации я получаю до сих пор — в коммуникации, в развитии проекта, в новаторских идеях, которые рождаются прямо здесь и сейчас. И в людях, которые пришли. Натали Морозова — эксперт, которого приглашают на государственные мероприятия, которому доверяют крупные компании, — доверилась мне и решила вместе развивать платформу и сеть. Это тоже имеет вес.

Почему я начал с этого

Потому что дальше в книге будут цифры. Сто долларов. Пятьсот. Миллион. Три миллиона.

И если не рассказать про семь месяцев без продаж, про долг вместо выплаты, про уход из онлайна и про тревожность как фон жизни — всё остальное будет выглядеть как восходящая линия. А восходящим линиям никто не верит, и правильно делает.

Ещё важнее вот что.

У меня не было инструмента.

Я знал про мемы больше почти кого угодно. Я понимал, как устроено влияние. Но у меня не было способа работать со своим состоянием предиктивно — не попадать в эти ямы заранее или быстро из них выходить.

Именно поэтому я застрял. Не из-за продюсера, не из-за блокировок, не из-за войны. Они были обстоятельствами. Застрял я потому, что нечем было управлять собой.

Метод, о продаже которого эта книга, — это в первую очередь тот самый инструмент. Всё остальное — деньги, кейсы, партнёрства, сеть — выросло из него потом.

Про кого эта книга

Про тебя.

Это не мемуары. Все истории здесь мои, но лежат они тут не потому, что я хочу о себе рассказать. Они лежат как инструкции с доказательством.

Каждая глава устроена одинаково:

Четвёртый пункт важен не меньше остальных. Я не считаю свой путь единственным. Я собирал людей на квартире — ты, может быть, ненавидишь квартиры и прекрасно работаешь один на один. Я выходил на сцену — тебе, может быть, ближе камера. Метод один, дорог к нему много. Твоя задача, пока читаешь, — не скопировать меня, а нащупать своё.

Написана книга прежде всего для того, кто прошёл ONTO NOTHING сам и знает изнутри, о чём речь. Такой человек обычно естественным образом хочет нести это дальше — не из корысти, а потому что у него самого получилось.

Если ты не проходил — читай спокойно. Возьмёшь то, что возьмётся.

Как я называю тех, кто идёт вместе

Новатор.

Не ученик — ученик учится и уходит. Не партнёр — партнёр про деньги. Не амбассадор — амбассадор про представительство.

Новатор — тот, кто развивается вместе с нами и исследует метод. Он не просто применяет чужое: он добавляет своё — свои наблюдения, свои кейсы, свою выборку, свой угол зрения.

Дальше я буду обращаться к тебе именно так.

Что будет дальше

Мы пройдём весь путь по ступеням — от первого разговора один на один до методологов, которые преподают метод в других странах на других языках.

Деньги я называю прямо: сколько, за что, откуда.

Провалы тоже. Вечер на пятьдесят человек, закончившийся ничем. И история про то, как у меня забрали метод, — да, продюсер с бабочкой в этой книге появится ещё раз.

Будут кейсы с проверяемыми цифрами: Виктор, у которого индекс релаксации вырос в 2,36 раза за полгода. Эльвира, у которой релаксация выросла на 93%, а последние сессии она провела сама, без меня.

И будет то, что выходит за рамки ощущений и графиков ЭЭГ: группы, которые сдают клинические анализы крови — потому что состояние должно быть видно не только на приборе и не только в самоотчёте, но и в крови. Суточная кривая кортизола, её баланс с ДГЭА-С — тот самый показатель совокупного износа организма. Это исследование ещё идёт, и точные цифры по когорте я приведу тогда, когда смогу их подтвердить, а не раньше.

И будет главное: логика, по которой из твоей практики получается система.

Начнём с того, что ты можешь сделать сегодня вечером.